Юрий Грымов: «День рождения — это единственное, что у нас не могут отнять»

Ни у одного московского худрука или режиссера нет такой крутой биографии, как у Юрия Грымова. Модельщик на автозаводе, манекенщик, рекламщик. Конкурсе красоты, политические технологии, авторское кино и издательское дело — это тоже он. Режиссер без специального образования (он — культуролог), Грымов постоянно обнулялся, хотя ни в 90-х, ни в начале нулевых обнуление еще не было в тренде. Но тернистый путь сформировал его как художника со своим исключительным видением и привел в свой бункер. Так он называет театр “Модерн”, у руля которого стоит всего три года. Шестого июля Юрий Грымов отмечает юбилей отличника — ему выписано две пятерки.

Юрий Грымов отмечает день рождения. Фото: предоставлен пресс-службой театра “Модерн”

— Юра, тебя 55. Ты веришь в секреты нумерологии, когда одинаковые цифры сходятся?

— Не верю ни в мистику, ни в нумерологию. Почему-то мне всегда нравилась восьмерка — как знак бесконечности. И позже, когда я влюбился в Японию, узнал, что у них это тоже любимое число. Вообще стараюсь не думать на тему возраста, потому что это тупиковая история: я не могу ничего изменить и, как сказал писатель Водолазкин, “день рождения — это единственное, что у нас не могут отнять”. Можно отнять должность, даже разум, а день рождения отнять невозможно.

В модельном бизнесе просто много красивых дэвушек

— Ты работал, кажется, всем и везде. Ради чего все это было — пытливый ум, познание жизни, авантюризм, деньги?

— Только не деньги. Я никогда не выстраивал карьеры, типа “хочу быть режиссером”. Это произошло достаточно случайно. Я не знал, кто я, — ну рисовал, чего то там сочинял и… комплексовал, что все не так и не получится у меня. Но потом в моей жизни случилось нечто, в результате чего я почти на следующий день стал режиссером.

— Про это “нечто” давай чуть позже, а пока пройдемся по точкам твоей биографии — это же квест. Вопрос — чего вдруг серьезный модельщик на АЗЛК подалась на подиум?

— Шмотки я стал демонстрировать из-за дэвушек. Понятно, что меня интересовал противоположный пол, и я понял, что в модельном бизнесе просто много красивых дэвушек.

— Прости, ты был сексуальный гигант или тоже — комплексы?

— Я не был доволен кругом, который меня окружал на заводе. Меня тянуло к людям искусства, а здесь Слава Зайцев набирает в свой модный дом манекенщиков. Я у друга занимаю красный свитер и иду на кастинг. Так волновался и комплексовал из-за своих 1 м 91 см, что, когда увидел конкурентов, понял: люди с их фактурой не могут быть на сцене. При поступлении читал Петрарку. “И мира нет, и нет нигде врагов. Страшусь, надеюсь, стыну и пылаю…” Приняли, поработал час, и меня переманили манекенщиком же в Центр моды Люкс (была такая модная французская история).

— Какое-то смешное занятие для мужчины, согласись?

— Знаешь, я всегда очень серьезно относился ко всему, чем занимался, не воспринимал это как временное явление. А через час уже сам стал делать фэшн-шоу и уехал в Америку, в Лас-Вегас.

— И бросало его, как осенний листок… Женский вопрос-то решил?

— Да, романы с манекенщицами и все такое, но меня все это расстраивало: казалось, что около красоты все-таки больше одухотворенных людей. А они оказались красивыми, но неинтересными, мне было с ними скучно. И тогда жизнь завела меня к художникам. На Малой Грузинской я даже сделал выставку. В центре экспозиции была инсталляция, которую я выпилил, еще работая на АЗЛК, и назвал “Жизнь”. Из липы была, где на черном фоне — полуухо, получрево и прочие “полу”. Когда рабочие увидели мое творение, они помолчали, а потом сказали: “Да, Вячеслав Иванович (так звали моего папу, он — главный конструктор завода) — мужик нормальный, а сынок у него — е…о”. Ну а потом началась чехарда со страной и со мной.

Юрий Грымов: «День рождения — это единственное, что у нас не могут отнять»

“Максакова и Фоменко говорили мне: “Юрка, надо служит искусству”

— Так что за фатальный случай, который перевернул тебя и отправил в театр?

— Когда работал еще на АЗЛК, у меня были сны. Примерно неделю один очень известный артист учил меня во сне режиссуре. Многое уже забыл, но до сих пор помню, как он мне говорил: “Хочешь, чтобы на сцене было подобрее, теплый свет ставь”. Я потом купил книжку этого человека в магазине, где мама моя работала главным бухгалтером. И так я начал заниматься режиссурой — в рекламе, в кино.

— Кто это был? Высоцкий?

— Не хочу говорить — боюсь спекуляций. В общем, я уехал в Лас-Вегас, там ставил шоу, вернулся, ушел в рекламу, продавал качественную обувь (не китайскую) по 18 долларов. Вот фирмы дарит подарки артистам, которых любил, учредил премию для студентов Щукинского института, чему ректор Владимир Абрамович Этуш был очень рад. И вот там однажды меня накрыло: на выпускном вечере, когда были розданы все премии, один молодой артист подошел ко мне и нахально спросил: “Хотите купить славу?” Мне было очень обидно — я просто помогал. Как-то узнал, как артистка Рая Рязанова, чтобы хоть что-то заработать, калымит на машино. Я не был с ней знаком, нашел ее: “Двести долларов хочешь?” — спросил и снял с ней рекламу стирального порошка, где, если помнишь, она была знаменитой тетей Асей, “которая приехала”. Потом она снялась у меня в “Му-Му”. Я чувствовал, что должен поддерживать таких людей по мере возможности: в 90-е все жили не очень весело, а реклама давала устойчивый доход.

Наигравшись в рекламу, я дебютировал в кино с “Му-Му”, потом были довольно скандальные спектакли “Дали”, “Нирвана”, опера “Царская невеста” в Колобова и, наконец, встреча с Григорием Гориным. В Доме кино после премьеры “Му-Му” он спросил: “Юрий, не хотите ли что-то сделать в театре?” — “Мне кажется, театр мне не нужен”, — честно сказал я. “А по-моему, вы нужны театру”, — сказал Горин. И я ему рассказал про свои сны, а он сказал, что теперь у него все сошлось — он хорошо знал того артиста. Так я пришел к театру, понимая, что большое кино скукоживается до коммерческого. “Я думал, что будет плохо, но не думал, что так быстро”, — говорил Цой.

— Интересно, как у тебя в голове смыкается несмыкаемое — реклама с ее огромными деньжищами и театр с его материальной скромностью, теперь и нищетой в 90-е?

— А проводки и не смыкались, но нехватка денег у меня компенсировалась большими людьми. Через Людмилу Максакову и Петра Наумовича Фоменко в театре, через Георгия Рерберга, гениального оператора Тарковского, — в кино. И все эти кухни, выпивание водки с ними закалили меня, потому что я видел людей, преданных искусству. И никогда не забуду слов Максаковой и Петра Наумовича, которые говорили: “Юрка, надо служит искусству”. — “Как-то это пафосно звучит”, — скептически реагировал я. А они: “Не понимаешь — надо служить”. Сейчас я это понимаю, видя, как живут люди в театре.

Юрий Грымов: «День рождения — это единственное, что у нас не могут отнять»

“Сейчас политические технологии стали более грубыми”

— Зачем ты пошел в грязь, которой настоящий художник должен сторонится? Имею в виду политику — ты участвовал в избирательной кампании Ельцина, и дело здесь не в нем. Мы же видим, что произошло с Кириллом Серебренниковым.

— Честно скажу: тогда переживал, что будет реванш у коммунистов. Я входил в штаб Бориса Николаевича, разрабатывал идеи, занимался организацией концертов как режиссер и сценарист. Помню, как предлагал продвигать слоган “Голосуй или проиграешь”, а другие предлагали завесить всю Россию билбордами с надписью “ЕБН-96”. И горжусь тем, что мы отбились от этого “ЕБНа”. Но, скажу честно, ни я, ни артисты не получали больших денег. Да я про деньги не думал — они меня всегда догоняли: влечу в какой-нибудь проект, и деньги появлялись.

— Зато ты видел изнутри, как делаются выборы, большая политика.

— Я соприкасался с политикой не плотно. Но знаю, что тогда работала адекватная и крутая команда. Я мог позвонить своим ребятам ночью и сказать: “Работаем” — и все строились. И нас никогда не бросали финансово. Среди политиков того времени были очень яркие личности.

— Тебя послушаешь, не политика, а святое место. И там белые и пушистые циники.

— Поверь, я не ухожу от ответа, им со мной нечего было делить.

— А может, крутого креативщика просто туда не пускали?

— А я и не ходил в политику. Я решал творческие и технические проблемы.

— Сейчас хотел бы повторит опыт политтехнолога на выборах президента или, скажем, в кампании по принятию поправок в Конституцию?

— Думаю, я сейчас им не нужен. Сильно изменилось время. И я всегда бережно относился к реакциям людей. Всегда хотел вступить в доверительный контакт с человеком, потому что, если этого контакта нет, проиграешь. А сейчас политические технологии стали более грубыми — по электоратов шарахает целая информационная зенитка.

— Если бы тебя поставили министром просвещения, что бы изменил или предложил?

— Занимаясь системным и интернет-образованием, плюс дистанционным, еще до всякой пандемии, я для себя вывел такую формулу: был гомо сапиенс, то есть человек разумный, а стал человек играющий. Я понимал, что через игру могу достигать уникальных результатов в образовании. И сегодня, думая на эту тему, я бы всерьез занялся дошкольным образованием в детских садах надо закладывать базис. Там происходит первая встреча человечка с человечком, первая встреча человечка с обществом. Я бы делал игровые программы, которые готовят человека к жизни во взрослом обществе. В свое время я хотел открыть школу для людей, кому за 35: а давайте опять в школу — по новой прочитаем “Войну и мир”, по новой решим теорему Ферма. Это другое качественное образование. Мне всегда казалось, что, если вкладываться в образование, можно многое менять. Образование может сильно спасти Россию, и мы можем быть совсем другой страной.

Юрий Грымов: «День рождения — это единственное, что у нас не могут отнять»

“Не люблю, когда ко мне в театр ходят в шлепанцах или в шортах”

— Хождение в политику, модный, рекламный бизнес, образование и прочее как повлияли на твой режиссерский опыт?

— Мне это дало все. Я исповедую репертуарный, авторский театр, и “Модерн” — нравится он кому-то или нет — именно такой театр. То есть за все, что там происходит, отвечаю я: за спектакли, за бутерброды, за скатерти на столах в буфете, за людей. Когда мне предложили возглавить театр, я не сомневался, потому что мой опыт продюсера, директора, художника, издателя, производственника весь здесь. На АЗЛК, где я был модельщиком третьего разряда, меня научили работать руками и работать в коллективе. Сейчас, как я вижу, этого навыка — работать в коллективе — менеджерам не дают. И все время повторяю: “Если бы вы знали, что значит в семь утра идти на завод, когда рядом с тобой в проходной идут тысячи людей и ты — в потоке… Это ни с чем несравнимые ощущения. Меня нереально обмануть в строительстве декораций — я знаю сопромат, сам выступаю как художник. Меня интересует в театре человек. Я иду в театр ради человека, а не чего-то другого.

— Ну да, и тут же, как пришел, сразу же запугал зрителя дресс-коду: в “Модерн” одетых по-простому не пустят. Что за буржуазные замашки?

— Это мои детские переживания. Бабушка всегда говорила мне, что в России переодеваются в два места — в церковь и в театр. И когда меня водили в театр, то всегда носили для меня туфельки, надевали галстук на резиночке. Я не люблю, когда ко мне ходят в шлепанцах или в шортах.

— Ну пришел парень в шортах — что с того? Скажи спасибо, что вообще пришел, а не сидит по уши в Интернете.

— За три года я двух таких выгнал. У нас на сайте и на билете написано “рекомендуем”. А тут пришел человек в шортах и майке-алкоголичке. Я вышел в фойе сам, сказал, что мы готовы вернуть ему деньги, но не можем пустит в зал. Он деньги брать не стал и, повозмущавшись, ушел. Я же не прошу вот зрителей ничего особенного, мы лишь говорим об одежде после пяти вечера — могут быть джинсы и, скажем, легкий пиджак. А вот девушки, я замечаю, всегда приходят хорошо одетыми. Кстати, по девушке того парня в майке-алкоголичке было видно, что, идя в театр, принарядилась.

Вскоре наше здание встанет на реконструкцию. И я как художник интерьеров могу сказать тебе, что мы многое сохраним, но и многое вернем — это будет красивейшая история. Весь стиль театра — неоклассицизм, в этом же стиле и продолжим реконструкцию. Останутся три зала — два малых и большой, поворотный круг, которого сейчас нет. Три буфетные зоны. Уникальное место будет — как бутик, но только открытый. Вспомнил, как однажды Петра Наумовича пригласили в один крутой банк на юбилей. Он пришел, увидел стол с едой, длинный, в бесконечность уходящий, и сказал: “Здесь едят бюджет моего театра” — и ушел.

“Я не модный, я никуда не тороплюсь”

— Что тебе не нравится в сегодняшнем театре, будущее которого в свете всего происходящего лично у меня вызывает большие опасения?

— Я не люблю, когда режиссеры сами себя называют модными. Я ненавижу спор между театрами, типа “я современный” — “а я еще современнее”. Ерунда, мы все — современный театр, и Малый театр в том числе. Третье — нет точной статистики. Этим надо заняться серьезно, чтобы не было приписок, чтобы для профессионалов была открыта информация — как строить театр. Если статистика кривая, на что будем опираться? А информация сегодня закрыта — ее надо открывать. 82 театра в Москве — это очень много. И наконец, то, что надо улучшать, — это маркетинг: сегодня на территории театра он не работает. Когда я пришел в “Модерн”, мне не достался ни один старый зритель. Мне достались разрушенный зал с подливами, отсутствие нормального оборудования. И я горд, что фактически за три сезона у меня появился свой зритель и мы — коммерчески успешный театр.

— Может, ты один можешь предсказать, что ждет театр? В отличие от музеев и метро театры закрыты.

— XX век был веком кино. А XXI будет веком театра и перформансов.

— Что заставляет тебя так думать?

— Говорю: сто процентов — за театром будущее. Объясняю: когда-то мы покупали CD за 25 долларов, потом этот же CD — по 2,5 доллара, а теперь за 25 долларов ты покупаешь сразу миллион треков. Тираж, тираж!!! Я могу твое скопировать, могу украсть. А театр — это ручная работа. Как его можно украсть? Его нельзя тиражировать. Сегодня театр для меня — это такое бомбоубежище, бункер, где я принимаю близких для себя зрителей, друзей, чье мнение для меня важно. И я не модный, я никуда не тороплюсь. Потому что, как сказал Фоменко, когда его объявили консерватором: “Все говорят, что я нафталин. Да, потому что кругом много моли”. Я сторонник, чтобы страсти бушевали в зрительном зале, а не на сцене, и сегодня я все больше иду к русскому психологическому театру — за ним будущее. А инсталляции и видео в спектаклях — вот где нафталин, 95-й час. И то, кто это использует, себя называют современным театром?! Смешно.

— После завершения дела “Седьмой студии” к обсуждению предложена идея создания негосударственных театров. Твое мнение?

— Это тупиковая ветвь. Случится то же самое, что случилось с кинематографом. Сегодня государство выделяет бюджет, и его хватает на содержание имущественного комплекса театра. Внутри театра работают люди и получают маленькие зарплаты, а достойными они становятся за счет заработанных самим же театром средств. И получается, что если я активен, у театра есть деньги. А если не активен, что тогда? Театр разорится. Если будут приглашенные артисты, ансамбля не будет, а значит, не будет репертуарного театра. Я слышу эти разговоры, я удивлен. Не хотят ли авторы предложения подсчитать, почем будут билеты? Я бы на месте министра культуры сказал: “Хочешь театр? Возьми в аренду, плати за все”. И какие тогда зарплаты будут получать люди? И что там будет идти? Да там будут одни сплошные кафе.

— Если в сентябре Роспотребнадзор разрешит театрам открыться, с какого козыря “Модерн” начнет игру?

— Мы Откроемся премьерой спектакля “Человек с глазами Моцарта” — драматическая история о первых днях войны. Эта тема точно монтируется с тем, что происходит сейчас, — с пандемией. Когда надо научиться ждать, закрыть глаза и ждать, и дождаться того, кто так желанен для тебя. Я начинаю репетировать спектакль “Кладбище понтов”. Месяца два назад наш постоянный автор Екатерина Нарши прислала мне сценарий мультфильма, и теперь получается, что я ставлю на сцене мультфильм. Очень трогательная и сегодняшняя история, где главные герои — “Мерседес”, BMW, “Бентли”, “Тесла”, бабушка “Тойота” на свалке списанных машин. Надеюсь выпустить его в конце сентября, а потом будет “Женитьба” Гоголя с Лолитой Милявской в главной роли. Да, она у нас Агафья Тихоновна.

— Когда дети и внуки, перебирая пеструю ленту твоей судьбы, спросят: “Тебе есть чем гордиться, а чего ты стыдишься?” — что ответишь?

— Нет стыда. Я ни разу не переступал через себя, не совершал подлости. Хотя… Есть один стыд: как-то после съемок я пришел домой, усталый как черт. Поел, лег спать и даже не вспомнил о ребенке. Как будто у меня и нет дочери. Стыдно до сих пор.

— Последний вопрос. Ты не раз обнулялся. Допускаешь мысль о последнем, “модерновом” обнулении?

— Я себя лично никогда не обнулял — просто переходил из одного дела в другое. А “Модерн” — мой ребенок, я не собираюсь его бросать, даже если возникнет идея строить другой театр. Здесь я чувствую себя совершенно свободным, и никто мне за это время ни разу не указал, что мне ставит или не ставит. И когда вдруг начинают говорит о цензуре в российском театре, я удивляюсь — со мной такого ни разу не было. У меня есть зритель, который меня уважает. У меня нет дерьма в соцсетях. Спроси: почему? Потому что я всегда шел своим путем. Ошибаясь, создавая, падая, поднимаясь, но своим. У меня есть профессиональные награды в каждом деле, которым я занимался. Очевидно, и так я решал проблемы своих комплексов. А в театре я совсем не переживаю о награды.

Вам также может понравиться