Рубинов первой величины

Алексей Меринов. Свежие картинки в нашем instagram

В розыгрышах не щадил никого

Он был воплощение юмора. Не разбитной разновидности, что сыплет прибаутками, раздаривает ухмылки и панибратски подмигивает направо и налево, а сдержанно-ироничного, беспощадно нелицеприятного — статьи за подписью “Анатолий Рубинов” заставляли холодеть высоких начальников.

В “Литературной газете” эпохи Александра Чаковского ареопаг “золотых перьев” выковался на загляденье: Аркадий Ваксберг, Евгений Богат, Ольга Чайковская… Анатолия Рубинова выделяли неистощимая фантазия и жажда нескончаемого розыгрыша. Легкий, энергичный, мальчишески озорной (внутри респектабельного, тяготеющего к статичности коллектива), он не пафосничал, а дезавуировал выспренность, приглушал патетику, превращал высокие поводы — уж не говорю: пустяковые эпизоды — в цирковую буффонаду, эксцентрику, аттракцион. Вовлекал окружающих (порой помимо их воли) в фонтанирующие завихрения коварных забав, извлекал из предложенных бытием сюжетов квинтэссенцию — смех.

Оговорюсь, Анатолий Захарович прошел войну, никогда об этом не распространялся, разве что дал в стенгазету, посвященную 9 мая (я был редактор той газеты и настоял), свою фотографию — в пилотке и при погонах. Он был добрейший, отзывчивейший и свято веривший в добро человек. Возле райвоенкомата нашел перетянутые аптечной резиночкой несколько ветхих купюр, вообразил: скудные сбережения потерял ветеран, инвалид. Поместил объявление: найдены деньги — и изумлялся, сколь многие липовые хозяева возжаждали завладеть этими крохами.

Не отмыться

В коридоре редакции Анатолий Рубинов увидел рабочих, паковавших в коробки перегоревшие лампы дневного освещения, попросил такую коробочку, запечатал и бандеролью отправил из отдаленного почтового отделения в редакцию же “ЛГ” — в отдел экономики. Сопроводил письмом: вот какими лампами снабжают заводы. Указал обратный адрес: реальный, одного своего знакомого. Фамилию придумал заковыристую: Гинденбраттен. Эта сомнительная фамилия не насторожила коллегу (и приятеля) Рубинова Александра Левикова, отославшего неведомому Гинденбраттену обстоятельный ответ: по нескольким некачественным лампам трудно судить о работе завода-поставщика. Левикова заинтересовало — для выяснения объективности картины в целом он был добросовестный журналист, — сколько всего ламп горит в помещениях предприятия?

Рубинов-Гинденбраттен ответил резкой отповедью (в духе подозрительного времени и окруженного врагами социалистического государства): “Зачем вам знать, сколько ламп горит в нашем здании? Это секретные сведения. У нас режимный объект. По количеству ламп можно определить его мощность. Сообщу о вашем нездоровом, настораживающем любопытстве куда следует”.

Анатолий Захарович иногда привлекал меня к участию в своих небезобидных фантасмагориях. Я стал свидетелем итогового разговора Левикова (он испытал облегчение, узнав, что это розыгрыш) и Рубинова.

Рубинов: “Ты испугался, что будешь уличен и разоблачен, тебе не хотелось фигурировать шпионом, ты сдал на попятный!”

Левиков: “Я написал, что мне военные секреты не нужны”.

Рубинов: “Ты настаивал на встрече в редакции, в присутствии понятых, чтобы доказать, что не шпион”.

Левиков: “Чего мне пугаться?”

Рубинов: “Что схватят с поличным! Ты бы не отмылся от подозрений”.

Левиков действительно был напуган. Советская эпоха: каждый следит за каждым… И каждый каждого подозревает.

Конфетки-бараночки

Следующей жертвой стал заведующий отделом писем Залман Румер. Когда я, будучи молодым человеком, переступил порог “ЛГ”, Залман Афроимович был в летах, но категорически велел называть его на “ты” — зэковская привычка. Он в начале своей многообещающей судьбы, в должности выпускающего редактора “Комсомольской правды”, был арестован. В его кабинет вошли двое и велели следовать за ними. Румер искренне сказал: “Не могу, должен подписать номер в печать”. Двое не спорили, дождались, пока газету сверстают и выпустят в свет, и уже после этого глубокой ночью увезли наделенного повышенным чувством гражданской ответственности работника идеологического фронта.

В лагере, где Румер отбывал немалый срок, у него при обыске обнаружили переписанное от руки стихотворение Константина Симонова “Жди меня, и я вернусь…” На юбилее Константина Михайловича Румер шутил, что имеет право считаться автором этих строк — наравне с поэтом. Надзиратели были малообразованны (мы преувеличиваем литературные познания самой читающей нации мира) и вообразили: обращение к любимой исходит не от солдата, проливающего кровь на передовой, а от томящегося в неволе врага народа. Румера сурово допрашивали: “Сознайся, сука, кто автор”. Он не раскололся, даже когда избивали: “Это я написал”.

Позже дочь Семена Индурского, главного редактора “Вечерней Москвы” и соседа Румера по коммунальной квартире, рассказала мне: освободившийся из лагеря Залман, которому было запрещено появляться в Москве, тайно навестил жену и сына. В ту ночь грянул обыск. Индурский, рискуя головой, спрятал Румера в своей комнате.

Анатолий Захарович позвонил бывшему зэку Румеру и измененным голосом (это ему хорошо удавалось: однажды, назвавшись некоей Алевтиной Борисовной, он старушечьим визгливым причитанием довел до исступления полредакции) представился знаменитой ударницей коммунистического труда Валентиной Гагановой:

— Вы когда-то брали у меня интервью. Ну почему так бывает, что едва человек перестает быть нужен, о нем забывают?

Румер разволновался, назначил ей (ему?), короче, мнимой Валентине Гагановой встречу. Был горд: выдающаяся знакомая помнила о нем.

Анатолий Захарович подбил свою сообщницу Лёлю Кокашинскую спросить Румера: не поступало ли в его отдел писем о славных коммунистических починах — нужна публикация на эту тему. Румер взорлил:

— Сделаю полосу о Гагановой!

В день значимого свидания редакция накрыла в буфете стол: конфеты, печенье, кофе. Рубинов позвонил Румеру незадолго до предполагаемой явки именитой визитерши (мобильников не существовало) и грубым мужским голосом потребовал:

— Мне Румора.

Румер ответил с достоинством, но раздраженно (он готовился к лирическому диалогу):

— Румор — в Италии. А я — Румер.

— Какая разница! Это муж Гагановой. Чего хотите от моей жены? Что за встречи ей назначаете? Хватит, запустила домашние дела, я ее от общественной деятельности отважу, будет мыть полы и посуду. Вот приду и набью вам морду.

Румер впал в бешенство:

— Как смеете так говорить о женщине! Я о вас фельетон напишу. Я вас разоблачу. Где вы работаете?

— Институт разработки недр “Шарашмонтаж”.

Буквально так и было заявлено. Румер только и смог выговорить:

— То-то и оно — шараш…

Но был совершенно деморализован и сбит с толку. Позвонил в секретариат и упавшим голосом сказал, что будет писать статью о Домострое.

Рубинов дожал ситуацию и попросил, чтобы Румера известили: если встреча отменяется, надо сдать конфеты и печенье на кухню.

Деликатный Румер мялся:

— Неловко. Сотрудники собрались… Посмотреть на Гаганову.

Коллектив, предупрежденный Рубиновым, действительно ждал: что будет? Рубинов лично явился в буфет и принялся интенсивно поглощать угощение. Румер вытаращил глаза. Рубинов рассмеялся:

— Беру расходы на себя.

Блондинка в другом конце вагона

В полупустом вагоне метро вечером Рубинов ехал домой. В другом конце вагона пышная блондинка вела оживленную беседу с группой молодых людей. На остановке вошел Виктор Переведенцев (известный социолог, его статьи регулярно печатались в “ЛГ”) — он всегда витал в облаках или был погружен в себя, с огромным своим портфелем. Анатолий Захарович черканул записку и попросил пассажиров передать ее Виктору, а сам закрылся газетой: “Дорогой Виктор! Не знаю, могу ли так тебя называть, когда-то такое право у меня было. Вот уже полчаса ты сидишь в вагоне и не замечаешь или не хочешь меня замечать. Если поступаешь так умышленно — извини”.

Рассеянный Виктор нацепил очки (был близорук), порылся в памяти и потащился с огромным портфелем через весь вагон к даме. Начал что-то у нее выяснять — очевидно, припоминая интимные подробности. В результате чуть не схлопотал по физиономии. В недоумении вернулся на свое место. Рубинов газету опустил, Виктор его увидел. Но долго оставался в прострации.


Вам также может понравиться