«При желании во врага народа можно записать любого»

Критики называют Софию Синицкую сказочницей и даже колдуньей, а ее сборник повестей с таинственным названием “Сияние “жеможаха” и” вошел в финал “Большой книги”. В интервью “МК” писательница рассказала о непростом восприятии прошлого, ксенофобии и вере в чудо.

София Синицкая. Фото: Марианна Александрова

– Насколько продуктивно для вас прошло время самоизоляции?

– Для меня самоизоляция еще не закончилась – я сейчас живу в глухой деревне. И не исключено, что она затянется: моя жизнь зависит от школы моих детей, если продолжится дистанционное обучение, останемся в Бобылево. Я здесь с конца марта, с удовольствием наблюдаю смену времен года – снег, потом цветение слив, теперь все розовое вот иван-чая. Карантинное время оказалось вполне продуктивным – научилась колоть дрова, виртуозно растапливаю печки, впервые в жизни завела огород, написала половину романа. Мы приехали в деревню с этюдником и холстами для Маны, она учится в художественной школе. Лиза с баяном – делает джазовую программу. Над новгородскими полями плывет музыка Гальяно, свинги, регтайм, местным жителям очень нравится. Лиза дистанционно поучаствовала в двух конкурсах, стала лауреатом, так что карантин прошел с пользой. Маня пишет маслом, особенно ей удаются портреты бородатых мужиков, осенью можно будет делать выставку.

– Многие отмечают фантасмагоричность вашей прозы. В какой степени нынешнюю эпоху можно описать языком гротеска?

– Мне кажется, это зависит от угла зрения писателя, художника. Я задавала себе вопрос: был бы Хармс Хармсом с его философией абсурда, если бы жил в другой обстановке – менее странной, менее дикой? Думаю, да. Абсурдист Гоголь вырос и сформировался как художник в теплой домашней и дружеской среде, в относительно спокойное для России время. Странность, призрачность, фантасмагоричность бытия может ощущаться художником в любую эпоху. Ведь по большому счету человек не меняется, смысл жизни туманен, смерть ходит рядом, общество болеет. Мы не логичны, многие наши уступки противоречат здравому смыслу, поэтому отображать наш мир, нашу жизнь, любую эпоху с помощью старых, с античных времен используемых приемов гротеска – занятие честное, правильное, плодотворное. “На зеркало неча пенять, коли рожа крива” – эпиграф у Гоголя к “Ревизору”. У человечества такая рожа, что любое зеркало окривеет. Вокруг сплошная фантасмагория, можно не включать воображение, бери да записывай, рисуй с натуры.

– В повестях, вошедших в книгу “Сияние “жеможаха””, сюжетные перипетии происходят на фоне страшных событий 20 века: войны, блокады, репрессий. Насколько для вас сложно было погрузиться в это время?

– Мое детство пришлось на излет советской эпохи, я училась в советской школе и получила вполне себе патриотическое, в лучшем смысле этого слова, воспитание. В школе, в кино, в книгах мне объясняли, что нет ничего страшнее войны, что нельзя забывать подвиг тех, кто сражался с фашизмом.

В моей семье всегда отмечают День Победы. Мамин отец, штурман Пе-2, прикрывал корабли Северного конвоя. Он погиб при выполнении боевого задания в 1942 году. Маму вырастил дядя, генерал авиации Ульяновский. В начале войны он был сбыт над оккупированной Белоруссией, в тлеющем комбинезоне прыгнул с парашютом, был обстрелян. Его подобрали колхозники, несколько месяцев прятали, лечили, хотя за это могли повесить. Шрамы от ожогов на дядиных руках – мамино воспоминание детства. Папин отец, профессор Синицкий, всю блокаду провел в Ленинграде, он тогда заведовал институтом Вакцин и сывороток и лабораторией микробиологии института Отта. Медики снабжали фронт и огород бактериальными препаратами, боролись с дизентерией, изготовляли противоэнцефалитную вакцину для войск Дальнего Востока. И это в страшных условиях – голод, бомбежки, мороз. Для меня война, блокада – такая же реальность, как и все то, что окружает в нынешней жизни. В Петербурге мы живем на Васильевском острове, в доме, где умирал от голода художник Фролов. В блокадном городе он работал над мозаиками по эскизам Дейнеки. Их можно увидеть в московском метро. Каждый день проходим по узкой улице Репина, которая в блокаду была моргом. Там штабелями складывали трупы. Я веду литературный кружок в школе Э. П. Шаффе на Пятой линии. В школьной библиотеке хранится блокадный дневник ученицы Марты Крыжановской (сейчас это одна из старейших сотрудниц Эрмитажа). Там рассказано, как они с мамой плели маскировочные сети, как переживали бомбежки, как голодали. Чтобы не плакать, дети представляли себя индейцами – “ведь, индейцы не плачут”.

Наш 92-летний прадедушка профессор А. К. Дондуа рассказывает много важного и интересного о блокадной жизни. Этой зимой мы шли с ним по Среднему проспекту, и он показала на полуподвальные окна Физико-математического лицея: “А вот здесь мы, школьники, пережидали бомбежки”. Вспоминает, как в 1941 году к годовщине Октября по специальному талону получил в булочной коврижку: “Это была настоящая коврижка, сладкая, с изюмом”. Булочная находилась на углу Среднего и 6 линии, сейчас там кондитерский магазин “Белочка”. Когда мы туда заходим за конфетами, я предлагаю детям представить себя холодное темное помещение с керосинкой, прилавок, голодного мальчика. Маня написала картину про эту коврижку. Война – это не просто часть истории моей семьи, это моя личная история, моя личная боль, а писать надо о том, что болит.

О репрессии. Лагерные воспоминания и судьбы Евгении Гинзбург, Валерия Фрида, Бориса Ширяева и других сидельцев меня потрясли, во многом сформировали мой взгляд на жизнь. Люди поразительной силы духа и красоты. Повесть “Гриша Недоквасов” посвящена этнографу, поэту Нине Ивановне жа гаген-Торн, ее книгу “Memoria” я всем советую прочесть. “Крещенные крестами” Эдуарда Кочергина, на мой взгляд, – лучшая русская книга начавшегося столетия.

– Проблема переосмысления советского прошлого то и дело возникает в исторических и не только дискуссиях. Однако до сих пор многие люди ностальгируют по тем временам и даже оправдывают совершаемые преступления. Как же преодолеть такую слепоту?

– Что значит – ностальгируют по тем временам? Нас ведь там не было. У людей разные картинки, разные представления о сложнейшей советской эпохе, прекрасной и ужасной одновременно. Трудно охватить взглядом и дать объективную оценку того, что было сравнительно недавно, осознание истории требует времени. Моя Маня, сходил на выставку Дейнеки, сказала: “Мама, но ведь это был рай!” Конечно, говорю, рай, а теперь вспомни книгу Ширяева о Соловецком лагере (она писала композицию по страшному рассказу “Утешительный поп”). И это одна страна, одна эпоха. Сложность в том, чтобы не давать однозначных оценок, понятий, что ад и рай, как на иконах, могут сосуществовать в одном времени, в одном пространстве. Здесь я в переносном смысле, ад и рай, понятное дело, вне времени и вне пространства.

Почему сейчас все чаще вспоминают Сталина? Наверно, есть на это какие-то причины. Я знаю людей, которые, видя, например, как разворовываются природные богатства страны, начинают повторять, как мантру: “Сталин, приди, олигарха прогоны, Сталин приди, вора-чиновника прогоны”. Многие современные сталинисты не верят, что размах репрессий был таким чудовищным. Ну а кто-то да, идет дальше и, признавая масштаб человеческой трагедии, считает, что она была исторически необходима.

«При желании во врага народа можно записать любого»

Я могу ошибаться, но мне кажется, что все наши “прошлые” проблемы никуда не делись. Человек не меняется в лучшую сторону. Серьезный экономический кризис плюс появление громкого сумасшедшего – и с легкостью может быть запущена новая охота на ведьм, евреев, чекистов, черных котов, террористов, врачей с вакцинами, геев, гомофобов, карликов, сталинистов. При желании во врага народа можно записать любого. В обществе много агрессии. Все очень зыбко, не спокойно. Оглядываясь на прошлое, не стоит с головой погружаться в волну осуждения и ненависти. Мы не знаем, что такое настоящий страх, настоящий террор. Как бы мы вели себя в 37 году? Кто писал доносы? Отсидев пять страшных лет на Колыме, Нина жа гаген-Торн, когда ей шили второй срок, смогла заглянуть в свое дело и с изумлением обнаружила, что на нее донесла подруга – этнограф, посетительница филармонии. Второй донос прилетел вот соседки по коммуналке, которая пекла вкусные пироги с капустой. Извините, но это мой социальный портрет, портрет многих пользователей соцсетей, которые под публикациями “Бессмертного барака” принимаются наперебой проклинать “палачей” и “доносчиков”. Если очень хочется встать в воинственную позу по отношению к людям нашего прошлого, то не следует злоупотреблять третьим лицом: “Они, палачи, они убийцы”. Лучше перейти на первое. Все-таки “мы”, так честнее.

– В повести “Гриша Недоквасов” есть трогательный и одновременно грустный эпизод, когда герой гастролирует с Петрушкой по зонам, а руководителем своего театра назначает мальчика Костика. Как рождались эти образы?

– Честно говоря, затрудняюсь сказать, как рождаются образы, они возникают сами по себе. Я иду по лесу или мою посуду и вдруг раз – вспышка и вижу не только образ, но всю идею в целом. Наверно, это и есть вдохновение. Для меня мои герои живые, не вымученные, а вот насколько полно и плотно я смогла передать их образы в повести – судить читателю. Я не считаю себя мастером, “я только учусь” и не всегда довольна тем, что получилось. Но все же Петрушка у меня появляется не случайно – мне близка эстетика и философия петрушечного театра. Комический герой, жалящий и задиристый, с его надеждами, бахвальством и обломами, вобрал в себя основные черты человека “всех времен”. Куда-то едет на лошадке, с кем-то дерется, любезничает с какой-нибудь Катериной Ивановной, обманывает, защищает, отчаянно пытается стать счастливым, а потом: “Пропадай моя головушка с колпачком и с кисточкой”. Мощная метафора.

В Пушкинском доме я написала работу о Гоголе и комедийных традициях его времени, в том числе в народном театре. Народный герой, являющий нам знаменитый, воспетый Гоголем, восходящий к античной комедии, “смех сквозь слезы”, возможно, как-то отразился в моей прозе. Например, чекист Калибанов, танкист Зябкин, дырник-старообрядец, лагерная охранница Жеможаха. В них присутствуют некоторые буффонные черты, над ними можно смеяться и в то же время их хочется жалеть. Историк Ольга Чумичева смогла разложить некоторых моих героев “по полочкам” комедии дель арте – это Арлекин, это Коломбина, это ворчливый Панталоне. У меня все было написано спонтанно. Однако оказалось, что где-то текст встраивается в рамки классической итальянской комедии. Я просто поразилась.

Петербург/ Ленинград становится местом действия многих ваших книг. В мифической и таинственной природе Петербурга говорили и писали много. А для вас какая самая главная черта этого города?

– Петербург – мой родной город. Для меня это место силы. Кажется, ни один город в мире не выдерживал таких страшных ударов и испытаний: революция, война. Потом, это самый красивый город. Он может быть красив изящной, художественной красотой и тот страшной, скорбной красотой, которую мы видим на военных фотографиях, о которой говорят в блокадных воспоминаниях. Зимой, поздней осенью, ранней весной я загибаюсь от питерской погоды и загазованности. Но в этом городе мои друзья, родственники, школы, в которых учатся дочери. В СХШ Маня получает отличное художественное образование. В течение девяти лет она училась у лучших учителей в великолепной 11-й музыкальной школе. Там же моя Лиза растет как музыкант. Дети учатся бесплатно. Несколько лет назад отменили плату за прокат музыкальных инструментов, а у Лизы, между прочим, дорогущий итальянский баян. В обычной школе полно бесплатных кружков – плавай, танцуй, учи языки. За это спасибо моему огороду.

– Ваша повесть “Ганнибал Квашнин” сегодня, по-моему, особенно актуальна. Отец героя постоянно подвергается избиениям на почве расизма и ксенофобии и в конечном итоге погибает. Вообще, на ваш взгляд, насколько в сегодняшней России сильны ксенофобские настроения?

– Мои школьные годы прошли в Автово. Это был край города, первые новостройки. На улице Морской Пехоты находилось общежитие для иностранных студентов, в основном там были вьетнамцы и африканцы. В советское время нас учили дружит: с плакатов улыбались белый мальчик с веснушками, симпатичный черный и какой-нибудь юный индеец в уборе с перьями. В мультике – Чунга-Чанга, синий небосвод, в порту все весело поют в национальных костюмах. У моей Лизы любимая кукла – советская негритяночка, ценный антиквариат. В 90-е годы появились ребята, которые “мочили черных”. Это был выплеск агрессии потерянной молодежи, которой несколько лет с утра до вечера объясняли, что Россия на дне и все очень плохо, и эту бодрящую информацию предлагали закусить ногой Буша и гуманитарным мылом. Однажды я увидела, как стайка подростков подкараулила и стала избивать двух медлительных, похожих на жирафов эфиопов. Это было около метро, я сорвала голос, но мент не торопился. В нулевые ситуация только ухудшилась, Петербург стал столицей ксенофобии, пронеслась волна убийств. В 2005 году в Автово на пустыре у Красненькой речки десять уродцев – “патриотов” напали на африканских студентов. Был зарезан камерунец Леон, эго вторая из Кении доставили в больницу в тяжелом состоянии. После этого иностранные студенты устроили акцию у Смольного: завернувшись в простыни, как в саваны, легли на землю. В память об этом камерунце я написала повесть “Ганнибал Квашнин”. Недавно я узнала, что в школе-студии МХАТ ребята сдают по ней экзамен сценической речи. Для меня это просто счастье – вот это да, я пригодилась!

Сильны ли сейчас ксенофобские настроения? Я не знаю, честно говоря. В Лизином классе есть несколько таджикских и кавказских ребят, но я не замечала, чтобы к ним было какое-то неправильное отношение. В школе все время звучит слово “дружба”: “Наш 5 Б он самый дружный!” и это правильно. В Петербурге учится много иностранцев. Надеюсь, ксенофобский кошмар 90-х – нулевых никогда не повторится.

– Критики сравнивали ваши повести с произведениями Гоголя, Платонова, Хармса. Из последнего как раз эпиграф к “Грише Недоквасову”. Насколько эти и другие авторы сформировали вас как писателя?

– Мне много дала русская литература, американский и немецкий романтизм. Когда я была школьницей, мой взгляд на мир, понимание жизни определили произведения Мелвилла, Эдгара По, Гофмана, Гоголя. Сейчас великое утешение – Толстой, Достоевский, Щедрин, Сологуб, Андрей Белый, ых перечитываю бесконечно. По поводу эпиграфа к повести. “Тихо по морю бегут страха белые слоны” – это строки из хармсовской “Истории Сдыгр Аппг”, “запрещенки”, за которую репрессировали моего героя – библиотекаря. Кроме того, здесь обыгрывается тема белого слона. Героиня повести неудачно – глупо, манерно – декламировала стихотворение Рильке о белого слона, университетская молодежь над ней смеялась, ее обзывали белым слоном, в результате она возненавидела человечество. Уже написал повесть, я поняла, что Хармс, создавая жуткий образ бегущего белого слона, скорее всего, как раз и вдохновлялся стихотворением Рильке “Карусель”, где с неотвратимостью наступающей судьбы появляется “все тот же белый слон”.

– А вы верите в сказку?

– Я верю в чудо. Я поверила в чудо, когда родились мои дети. По большому счету каждый прожитый с ними день для меня рядовое, но самое настоящее чудо. Да и вообще, жизнь – сказка. Принимая во внимание все скорби мира, могу, между тем, с уверенностью сказать, что я очень счастливый человек.

Вам также может понравиться