Накануне юбилея сценарист Павел Финн рассказал, почему разочаровался в кино

Кинодраматургу Павлу Финну исполнилось 80 лет. Он написал сценарии к хитам советского проката “Всадник без головы” и “Вооружен и очень опасен”, работал с Александром Зархи над фильмом “26 дней из жизни Достоевского”, Ильей Авербахом на “Объяснении в любви”. В новейшее время вышли картины по его сценариям “Подарок Сталину” Рустема Абдрашева и “Роль” Константина Лопушанского. Павел Финн – из той компании молодых – Тарковского, Шпаликова, Марианны Вертинской, снимавшихся и работавших в “Заставе Ильича” Марлена Хуциева.

фото: Из личного архива

– Вы же к кинематографу прибились не сразу? Занимались журналистикой?

– Я в 17 лет поступил во ВГИК. С этого момента и прибился к кинематографу. В журналистику пришел не от хорошей жизни. Когда работы в кино не было, писал для журнала “Смена”, где завотделом был один из авторов сериала “Следствие ведут знатоки” Александр Лавров. Я там сделал несколько очерков, съездил в командировки в город Волжский, Кишинев. Время было тяжелое, нищее. Надо было крутиться. Заработки были очень маленькие. И тут мне позвонила моя подруга и сценарист Наташа Рязанцева, в то время жена Ильи Авербаха, и предложила работу в журнале “Спутник кинофестиваля”. Это было в марте 1965 года. Редакция располагалась в Госкино. Когда я туда пришел, там сидел режиссер и сценарист Владимир Вайншток. В журнале я сделал карьеру от рядового сотрудника, которого посылали на задания, до заместителя главного редактора. Так началась моя деятельность в “Спутнике кинофестиваля”. А Вайншток предложил идею “26 дней из жизни Достоевского” и пробил мне дорогу в кино, за что я ему благодарен.

Пока учился, делал маленькие документальные картины на ЦСДФ, где застал еще операторов-фронтовиков. Когда они выходили 9 мая, все звенело: наград на груди у этих замечательных людей было много. Я защитил документальный диплом, а свой первый договор на художественный фильм заключил на Ялтинской киностудии. Мой друг – оператор Юра Ильенко, уже тогда задумавшийся о режиссуре, – предложил мне написать сценарий, сказку. Я в основном с операторами дружил.

– Почему?

– Мы подружились на целине, куда отправили наш курс. Тогда всех – актеров, художников, режиссеров – направляли на практику. Нам, сценаристам, удалось выторговать себе работу в газете, и мы поехали в Кустанай. А артисты занимались физическим трудом. Это было замечательное время. Саша Княжинский и Юра Ильенко с режиссером Мишей Богиным приехали снимать документальное кино о целине и подружились на всю жизнь. И я с Сашей до конца его дней дружил. С Юрой – сложнее. После того, как он снял Параджанову “Тени забытых предков” и поработал на Ялтинской киностудии, перебрался в Киев. Мы вместе с ним делали сценарий сказки “Стрелок из лука”, но по причинам политического характера все распалось. Я выступил на художественном совете по сценарию Бориса Балтера “До свидания, мальчики” очень резко. Было 10 лет со дня смерти Сталина. Тогда было время хрущевских идеологических комиссий.

– Что же крамольного вы сказали?

– На стене висел календарь с фотографией Ирины Скобцевой. Я увидел на нем дату 5 марта 1963 года. Когда начали топить сценарий, произнес: “Посмотрите на календарь. Дата напечатана черной краской, а надо красной, потому что это счастливый день. 10 лет как нет на свете палача Сталина”. Это произвело странное впечатление. Я уехал из Ялты в Москву, а ночью мне позвонили: “У нас страшный скандал. Вам запретили въезд на территорию Украины”.

“На роль Достоевского попробовали Шукшина”

– С картиной “26 дней из жизни Достоевского” тоже все было непросто?

– Ее должен был ставить Самсон Самсонов. На роль Достоевского он попробовал Шукшина. Есть фотография, опубликованная в журнале “Советский экран”. Поразительное сходство! Это были пробы к моему сценарию, который в результате лег на “полку” на 10 лет. Тогда задерживали даже издание сочинений Достоевского по приказу Суслова. А тут кино! Да еще Шукшин! Картину в итоге снял Александр Зархи. Анатолий Солоницын, сыгравший Достоевского, был отмечен “Серебряным медведем” на Берлинском кинофестивале.

– Любимый актер Тарковского сыграл Достоевского. Тарковский и сам мечтал экранизировать романы “Идиот” и “Бесы”.

– Он хотел снимать фильм о Достоевском, в роли которого видел Солоницына. Но ему не дали. А Зархи, который был героем Соцтруда, разрешили. Это наложило некоторый отпечаток на отношение Тарковского ко мне. Андрей – режиссер, который был по плечу Достоевскому, как бы это выспренно не звучало. Тарковский сам был героем Достоевского. В нем было что-то от этих людей с их экзальтацией, эмоциями. Для меня герои Достоевского всегда как будто на празднике, даже если он трагический. Всегда они выступают не ради бытовых вещей, а ради утверждения трагизма в нашей жизни. Я ведь снимался в картине “Застава Ильича” в знаменитой сцене вечеринки, наблюдал за Тарковским. Он был старше, но мы учились в одно время. Тарковский мог сделать Достоевского, как никто другой. Я своим ученикам постоянно рассказываю про ВГИК, про великих кинематографистов, с которыми в одно время учился. Тогда они великими не считались: Тарковский, Шукшин, Саша Митта, Эльдар и Георгий Шенгелая, Отар Иоселиани, с которым дружу всю жизнь, художники Левенталь и Ромадин. С этими людьми я дышал одним воздухом. Это был золотой и неповторимый период ВГИКа. Я дышал воздухом кинематографа, но совершенно не умел писать. Свой первый сценарий я написал очень красивыми словами, но когда мы сели за монтажный стол, выяснилось, что все разваливается от моего неумения.

Накануне юбилея сценарист Павел Финн рассказал, почему разочаровался в кино

– Вы оказались причастны к кино, которое посмотрели миллионы.

– Вайншток генерировал идеи. Он придумал фильм “Миссия в Кабуле” о первом договоре между Советским Союзом и Афганистаном. А я придумал, что разведчицей должна быть женщина, которая внедряется в афганскую жизнь, влюбляется в белого офицера. Ее играла Ирина Мирошниченко, а белогвардейца – Олег Стриженов. Это был насыщенный замечательными актерами фильм. В нем снимались Олег Жаков, Владимир Зельдин, Саша Демьяненко. Одну из первых ролей сыграл Олег Видов, который позднее снялся в другом фильме по моем сценарию – “Всадник без головы” режиссера Вайнштока. Это был хит. Его посмотрели 70 млн. зрителей. Если бы я за этот сценарий получил столько, сколько в Америке мои коллеги, то жил бы в роскоши. Я был знаком со сценаристом картины “Касабланка”, был у него в гостях. Он всю жизнь жил за счет этого фильма.

Накануне юбилея сценарист Павел Финн рассказал, почему разочаровался в кино

– Вам чаще приходилось работать на “Ленфильме”?

– Да, в “Первом объединении”, главным редактором которого была Фрижета Гукасян. Она была собирателем людей одного духовного направления. Вокруг объединения собрались Наташа Рязанцева, Владимир Валуцкий, Юра Клепиков, и я там подвязался. Уже пять картин было сделано с Вайнштоком, хотелось чего-то нового. Илья Авербах предложил сделать кино по книге “Четыре четверти” Евгения Габриловича – соединение хроники с воображением. Книжка тогда еще не была опубликована. Восторг был полный: Габрилович и Авербах – это переход в совершенно другое кино.

Илья Авербах понимал, что сценарий по повести Габриловича должен писать я, потому что его семья была мне близка, мы жили в одном доме. Меня Габрилович знал еще в виде маминого живота. Алеша Габрилович и его мама Нина Яковлевна – впоследствии Зиночка в “Объяснении в любви” – впихнули меня во ВГИК. Я всегда говорю, что блатной. Я знал этот мир. Я же – писательский сын. Но первый вариант сценария был ужасен. Приехал я в Ленинград сдавать его Илье, который заканчивал монтаж “Чужих писем”. Я читал прямо в монтажной, по ходу дела осознавая, что это абсолютнейший провал. Илюша сказал фразу, которая все решила: “Забудь о Габриловиче. Есть только ты и я”. Была жуткая зима, страшный холод. У меня не очень хорошо было с верхней одеждой. У Саши Демьяненко в гараже нашлась кожаная доха на меху. Меня в нее завернули и отвезли в Репино, где я за две недели написал сценарий, в котором Илья практически не изменил ни одного слова. Так появилось “Объяснение в любви” – моя любимая картина.

– И ее изувечили.

– Она, к сожалению, изуродована. Тогда же все принимали обком, горком. Первое обсуждение фильма было потрясающее, после него мы пошли пешком в ресторан Дом кино, и по дороге Илюша сказал: “Прокручивай дырочку в новом пиджаке. Это Государственная премия”. А через две недели нас вызвали в Госкино. Тот же кабинет, та же мизансцена, те же редакторы, только все наоборот. Секретарь горкома или обкома Аристов посмотрел картину, возмутился, что главным героем стал гнилой интеллигент. И началось! Мы обязаны были сделать 45 поправок.

– А где же оригинальная версия?

– В том-то все и дело, что ее нет. Исходные материалы куда-то пропали.

– В общей сложности у вас 60 картин? Вы работали даже с выдающимися польскими режиссерами?

– Режиссеров было много, целый полк. С каждым из них все было по-новому. Очень редко сценарист находит своего режиссера. Моя абсолютная вершина – Илья Авербах. Думаю о том, что жизнь прошла. Естественно и печально то, что из той компании, в которой я начинал, почти никого уже нет. Я работал с Ежи Кавалеровичем над экранизацией произведения Льва Толстого “За что?” Мы дружили, но нашей картиной я не особенно горжусь. Начинал я сценарий с Ежи Гофманом о его детстве в Сибири. Он же из ссыльных поляков. Но в итоге он соблазнился созданием блокбастера о войне. Так и остались лежать несколько сценариев. Картина, к которой я хорошо отношусь, что бывает довольно редко по отношению к своему кино, – это “Подарок Сталину” казахского режиссера Рустема Абдрашева. Ее практически никто не видел в России, хотя он завоевала больше 30 премий на международных кинофестивалях. До сих пор его показывает американское телевидение. Олег Видов, посмотрев фильм, позвонил из Калифорнии. Час мы с ним разговаривали. Он удивлялся, почему мы не были выдвинуты на “Оскар”.

Накануне юбилея сценарист Павел Финн рассказал, почему разочаровался в кино

– “Роль” в постановке Лопушанского принесла вам “Нику”. Но это тоже была дорога длинною в жизнь?

– 32 года назад Фрижа Гукасян посоветовала мне посмотреть короткометражную картину “Соло” молодого режиссера Лопушанского. Она мне очень понравилась. Мы с ним стали договариваться, и я написал сценарий “Воспоминание о Плотникове Игнате” – историю красного командира, который от контузии и ран теряет память. Сценарий на студии отвергли. Это было время, когда закрыли картину Леши Германа “Проверка на дорогах”. Потом мой сценарий пытались реанимировать, подавали заявку в Госкино, но его опять не пропустили. Костя отступился. Боря Юхананов хотел его ставить, но тоже ничего не получилось. Прошло много времени, и Костя Лопушанский соединил мой сценарий со своими идеями, придумал линию актера, играющего красного командира. Я сначала раздраженно к этому отнесся, а потом подумал: пусть будет кино с хорошим актером Максимом Сухановым.

– Продолжаете работу в документальном кино?

– Мы работаем с Мурадом Ибрагимбековым над фильмом об известном во всем мире наивном художнике Павле Леонове. Незадолго до пандемии ездили на его родину в Ивановскую область, нашли его дом. Документальное кино сегодня мне ближе. Я очень разочарован в кино. Не в кино как таковом, как виде искусства, а в кино нынешнего времени. Оно очень многое потеряло и никак не восполняется. Я не из тех людей, которые говорят, что вот раньше было хорошо, а сейчас совсем не то. Как любой человек живу в двух временах – настоящем и прошлом. Кино разочаровывает, хотя есть способные и талантливые ребята. Искренность есть, и мастерство, но кино в целом не интересное. Ничего тут не поделаешь. Кино – это же тоска по несбывшемуся. Исчезает глубина сценария, тонкость диалогов. Под влиянием сериалов в художественном кино накопилось такое количество банальностей и шаблонов, что повернуться невозможно. Но самое печальное – беззастенчивое вторжение в интимную жизнь. Правда о мире и человеке существует, и к ним надо прикасаться с особой художественной бережностью. Я не предлагаю стерилизовать кино, исключить из него откровенность. Оно вообще подглядывает за человеком, иногда в замочную скважину. Но при этом необходима недосказанность. В какой-то момент надо отвернуться, закрыть глаза. Кино по настоящему ценно, когда показывает то, что мы не знаем о мире и человеке, или же показывает то, что мы знаем, но нам это должно показаться совершенно новым.

“Лужков сказал: “Ты хочешь превратить Москву в кладбище?”

– Вы дружили с Геннадием Шпаликовым. Мысли о нем приходят и в связи с тем, что происходит с Михаилом Ефремовым. Что это за страшное стечение обстоятельств?

– Да, это русская беда, трагедия. Гена пил очень сильно. Что там скрывать? Он и сам не скрывал. Я его называю простодушным обманщиком. Он очень любил мистификации, талантлив был необычайно. Прежде всего, он – поэт. Было время, когда он был любимцем начальства, вошел в правление Союза кинематографистов. Но он перестал совпадать с нуждами времени, и время его потеряло. А он не мог понять – почему и за что. В последний год я его видел часто. Мы жили в Болшеве, когда он работал с великим Сергеем Урусевским. Для Гены многое значила его дружба с Виктором Некрасовым, и его отъезд из страны сыграл свою роль. Был бы Некрасов в Москве, этого бы не произошло. Гена всегда на равных разговаривал с любым человеком, будь то Сергей Герасимов или Михаил Ромм, но при этом был очень незащищенным. Жизнь его шибанула: нищета, бездомность, ночевки на чердаках. Он часто приходил ко мне, а когда меня не было дома, беседовал с моей мамой. Когда мы забирали его из морга, женщина, которая нам его выдавала, сказала: “Он был не жилец”. У него же был цирроз, и он знал об этом. Может быть, понимая, что обречен, решил сам ускорить процесс. Но видите, какую славу он получил после смерти.

– Как вы собирали его первую книгу?

– Через несколько дней после его смерти мы пришли к режиссеру и нашему другу Юлику Файту и договорились собрать и издать стихи Гены. Но что такое издать книгу самоубийцы? Нас поддержал сценарист Анатолий Гребнев, уступивший свою очередь на издание книги в издательстве “Искусство”. Год ее пробивали. Надо было написать предисловие, но тогда моей фамилии было недостаточно, и я поехал к Евгению Габриловичу, только что получившему Героя Соцтруда. Представляете, какое событие? Сценарист получил Героя Соцтруда! Я поехал к старику, и он, не читая, подписал. Предисловие было сдержанным. Впрямую говорить все то, что мы знали, было невозможно. Книжка вышла замечательная, с рисунками Миши Ромадина. Сейчас это букинистическая редкость. Позднее появилась мемориальная доска на улице Горького, правда, не на том доме, где Гена жил, а рядом, и где он не очень похож на себя.

– Почему доску установили на другом доме?

– Почему-то было нельзя на его доме повесить. Как мы ее пробивали! Я лично говорил с Лужковым, с которым тогда у нас с Владимиром Хотиненко была связь. Мы кино хотели сделать о нем. Лужков отказал: “Ты хочешь превратить Москву в кладбище?”. А я, вернувшись из Парижа, рассказывал ему, что там такие доски на каждом шагу. Не убедил. Но потом, надо отдать должное Никите Михалкову, он эту доску пробил. Шпаликов – единственный из моего поколения, чье лицо украшает московский дом.


Вам также может понравиться